О`Санчес - Дом и война маркизов короны

Есть некое суровое милосердие в древнем удельном обычае: вдова маркиза Короны покидает Гнездо, главный замок маркизов, и до конца дней поселяется в любом другом, по своему светлейшему выбору… благо есть из чего выбирать. Чтобы воспоминания о промелькнувших днях счастливой жизни прежней не были такими яркими и кровоточащими… Хоггроги всей душой любит матушку, он и в Гнезде мог бы устроить ей жизнь со всеми возможными в этом мире удобствами, он мог бы постараться придумать так, чтобы матушка и Тури как можно реже имели повод спорить и ссориться… если уж совсем невозможно этого избежать… Но — обычай, многовековой обычай… Который — для себя додумывал Хоггроги — вполне возможно, что продлит матушкины дни на земле именно своим суровым милосердием.

На Вороньем перекрестке войска разделились: оба полка, ведомые сенешалем Марони Горто, двинулись дальше, домой, чтобы уже к полудню следующего дня добраться до казарм, а Хоггроги, во главе собственной дружины, сопровождаемый сенешалем Рокари Бегга, повернул направо, к старинному замку Ручейки, где теперь жила его матушка.

В этих краях даже осенний рассвет уютен и мил, солнце за облаками только угадывается, а воздух мягкий, чуть прелый, но все равно ароматный. Папоротники вдоль дороги после первого же инея ночного пожухли и полегли, а деревья все в листве: жесткие ветры в эту долину почти не долетают, и леса до самой зимы стоят неободранные. С одного края долины холодные ключи бьют из под земли, а с противоположной, с западной, — горячие, с резким запахом, они даже в лютые зимы не замерзают. Жрецы разных храмов лет сто меж собою спорили, пока наконец к общему мнению не пришли: воды тех горячих ключей — целебные. На питье и приготовление пищи не годятся, но помогают от нарывов и чесотки. Долина маленькая, приветливая, посреди ее пригорок, на пригорке замок. Вокруг замка ров, подъемный мост через него, как и положено, да нет воды в том рву и надобности в воде никакой, потому что замок стоит вдалеке от границ и опасных мест, а с тех пор как туда матушка переселилась, Хоггроги выставил у долины кольцо из заград, на всякий случай, чтобы спокойнее ему жилось…

Нет, ну это же надо! Ну никак ему матушку не перехитрить! И подъехал с рассветом, и не предупреждал, и не позволил гонцам с заградных позиций весть в замок доставить!.. И подъемный мост уж опускается со скрипом, и ворота уже настежь — еще подъехать не успел!

Дружина оставлена в поле, сотник первой сотни Пакай Рыжий назначен старшим над всеми, а Хоггроги, Рокари и личная охрана маркиза втянулись в узкие крепостные ворота.

Ну, все точно: посреди двора матушка стоит, глаза у нее красные, да не спросонок, а от слез радости. Зато вся свита ее… Стоят, качаются, еще и сейчас глаза не продрали.

Хоггроги легким прыжком слетел с седла, подбежал к матери и за два полных шага от нее припал на одно колено, касаясь перчаткой земли, как перед государыней императрицей. Все по столичному придворному этикету делает сын, а у самого рот до ушей.

— О, мой дорогой!

— Матушка!

— Что же ты меня смущаешь, друг мой, ведь я не государыня. Лучше бы обнял сразу.

Хоггроги тут же вскочил, добежал и принял мать в осторожные объятья.

— Для меня ты точно такая же государыня, боги — да хранят вас обеих еще тысячу лет! Ну вот… Что же ты плачешь?.. Что-нибудь…

— Нет-нет, это я от радости… что меня не забываешь…

— Ну матушка…

— Нет, нет, это я так…

Хоггроги ощупал взглядом застывшую в общем поклоне толпу из фрейлин, жрецов и приживалок, нашел ту, которая по мнению Тури, больше всех на нее наговаривает… Ох уж эти женские войны… Ладно, пусть пока сами разбираются, спешить некуда, вмешиваться преждевременно.

— Матушка, открой страшную тайну, если не хочешь, чтобы сын твой сгорел от неутоленного любопытства!

— Какую, сын мой, для тебя — все что угодно!

— Как ты меня учуяла?

— Учуяла? Горули чуют, сын мой…

— Прости пожалуйста! Как ты почувствовала, что я…

— Сердце материнское подсказало. Не веришь? Мули, что я вчера перед сном тебе говорила?

Фрейлина Мули, такая же бело-сдобная, с рыхлинкой, как и ее госпожа маркиза, такая же добродушная и краснощекая, выступила вперед и опять поклонилась в пояс молодому повелителю.

— Как нашей матушке-маркизе уже полог на ночь закрывать, так она, милостивица наша, вдруг и говорит мне: «Мули, а вишневое-то вареньице созрело ли у нас? На завтрашний-то день — близко ли находится? Озаботься, — говорит, — Мули, чтобы завтра под рукою было, ведь это любимое лакомство его светлости!»

Хоггроги только руками в восхищении развел. Правда, немедленно в голову пришла догадка, позволяющая объяснить матушкину проницательность и предвидение безо всяких сверхъестественных чудес… Да скорее всего так оно и было: у матушки наверняка хранится что-либо очень близкое к Хоггроги, его внутрисердечный амулет совершеннолетия, например, или локон детских его волос… Ну, точно! Жрец храма Земли отец Улинес, духовник маркизы Эрриси, как раз любит и умеет ворожить по следам и частичкам плоти, а после смерти отца матушка большую часть времени проводит в молитвах и гаданиях. Все невероятное на первый взгляд — объясняется буднично и просто, если основательно изучить все входы и подходы к секрету. На локон-то, на родственный, сигнальное заклинание положить и конюх сумеет. Однако, не стоит разочаровывать матушку разоблачительными догадками… вот лучше он ей подарок поднесет…

Рокари лично снял тяжеленный сундук с гужевой лошади — его бы впору вдвоем, вчетвером нести — и, пыхтя, вбежал с ним в гостевую залу. Ключик от сундука передал его светлости, а сам устроился в первом зрительском ряду — помогать громкими восхищенными выкриками общему празднику подарков.

— Оговорюсь сразу! Пресветлая матушка моя, и все уважаемые присутствующие! Через два дня на третий — праздник всех урожаев! Матушка, без тебя — я даже и не подумаю праздновать, все окна закрою и двери забью, гостям от ворот поворот! Так что, милости просим, умоляем, я и Тури, нас навестить, у нас погостить. А также и всех, кого матушка возжелает с собою взять! В сундуке же — подарки, но отнюдь еще не к празднику, а просто в знак моего приезда!

Начали, как водится, с самых младших: домашних служек, девочек и мальчиков, подметальщиков, печных древорубов, потом уже пошли дары слугам постарше, потом фрейлинам и приживалкам дворянского рода, потом отцу Улинесу, и потом уже матушке. Ай да Тури! Ни одной, ни самой мелкой мелочи не забыла, все в подробный список вошли, даже эта… Нузи… Отцу Улинесу достался гадальный шар, цельновыточенный из громадного сердолика, матушке заморская шаль редчайшего рытого шелка, да не простая, а с забавою! Мало того, что рисунки по шали переливаются разными красками, так еще и шаль на обе стороны носится: хочешь — носи зеленую, расписанную красными птерами, хочешь — навыворот — красную, расписанную зелеными птерами!